39

 — Я переезжаю, Искандер Амантаевич, — сказал я, втискивая в чемодан свои пожитки. — В общежитии уголок выделили. Спасибо вам за приют и ласку. Не поминайте лихом.

Он, конечно, удивился. Даже очень. И не знаю, чему больше: тому ли, что я столь внезапно решил переехать, или тому, что заговорил с ним на «вы».

 — И обязательно так спешно?

 — Не обязательно, но желательно.

Не могу же я ему объяснить, что со мною происходит что-то очень важное.

 — Ну что же. В твоем возрасте не предпринимают ничего без предварительного и тщательного обдумывания, — проговорил он. — Сам понимаешь, я тебя не гоню. И на будущее время эти двери для тебя открыты. Твой диван тоже никто не займет…

Наверное, мужчинам так и положено прощаться: без лишних слов и воздыханий.

Но в самый последний момент я чуть не позволил себе одну сентиментальность. На правой щеке Амантаева, чуть ниже уха, выделялся шрам. След немецкой пули: белый молочный след на смуглой коже. Не знаю отчего, но мне вдруг отчаянно захотелось дотронуться до этого рубца пальцами.

Я, конечно, не сделал этого. Но про себя сказал: «Мальчишки, питайте уважение к солдатским шрамам!»

Вещи уложены, пора протянуть руку на прощание, сказать: «До свидания!» И тихо закрыть за собою дверь холостяцкой квартиры. Но я не спешу. Я усердно пытаюсь запереть чемодан, делая вид, что мне это не удается. Не хочется уходить.

 — До свидания, товарищ Амантаев…

 — Иди, друг, иди!

Новая моя обитель почти рядом, через четыре дома, в тридцать восьмом квартале. Что уж тут скрывать, по моей просьбе Валентин пустил меня к себе в комнату. Кто-то выехал.

Комендант, однорукий человек, указал мне койку у окна, третью по счету.

 — Кто раньше занимал эту койку?

 — Сменщик Доминчеса. Сейчас он на курсах.

Вот где еще встретились. Опять он на моем пути, друг Доминчес.

 — Устраивайся, чего растерялся, — проговорил комендант, собираясь уходить. — Порядочек у нас строгий: самообслуживание. За разбитый инвентарь платим своими денежками. Гостей держим до отбоя, потом выпроваживаем. Еще что? Да. Кипяток к твоим услугам, титан работает круглые сутки.

Пока я устраивался, размещая свое имущество по шкафам и тумбочкам, в комнату вошел невысокого роста парень, голый до пояса. Наверное, после обтирания.

 — Новенький? Как звать-величать?

 — Хайдар.

 — Меня можешь называть Садыком.

Природа не пожалела на него рыжей краски, даже из ушей его торчали огненно-желтые волосинки.

 — У того парня подушка была с оранжевой наволочкой, — пояснил Садык. — Ты можешь выбирать любой другой цвет.

Только теперь я обратил внимание на подушки: у всех наволочки разные. У Валентина белая, у Садыка черная…

 — Ты из какого цеха? Что-то ни разу тебя не видел. А я — аэрогель!

У химиков так уж принято: «я — полиэтилен», «я — пена» — то есть из цеха, выпускающего пенообразователь. Кто, в каком цехе работает.

 — Почему у тебя черная наволочка?

 — Вот чудак! Реже приходится стирать.

…Тридцать восьмой квартал — теперь маленький мой мир. Я, как путешественник, открываю его, это тоже, между прочим, очень интересно.

Этажом ниже, например, живет старая большевичка. Она уже собрала игрушки со всех квартир и устроила у себя что-то вроде библиотеки… игрушек. Сосед ее между тем заделался крестным отцом всех новых улиц. Он самый главный советчик в нашем горсовете.

Этажом выше обитает наш Катук. Через день, точно по расписанию, у него потасовка с супругой.

Первый раз, когда раздался женский крик на верхней площадке общей лестницы, я бросился на помощь. Вижу — стоит великанша. Ничего с ней, между прочим, не происходит.

 — Это вы кричали? — спрашиваю, чуть растерявшись.

 — А кто же еще?

 — Мне послышалось, что кричали «Разбой!» и «Караул!».

 — Ну и что же?

 — Мне показалось, что кому-то нужна моя помощь…

 — Мне твоя помощь не нужна, голубчик, — рассердилась она. — Я сама себе первая помощница!

Я совсем растерялся.

 — Так почему же поднимаете шум?

 — Пусть соседи слышат, что я опять одержала верх над своим мужем…

Вот те на!

Когда я вернулся в комнату, Садык покатывался со смеху — слова вымолвить не мог. Он, конечно, насмехался надо мной, тупым рыцарем.

Еще в нашем подъезде жил веселый старичок. Каждый раз при встрече он вежливо снимал фуражку и приглашал к себе в гости:

 — Заходи, парень, на чашку чая, будет одна интеллигенция: я и мой брат-дворник…

…На тумбочке Валентина — несколько томов по математике и химии. Даже какая-то повесть есть. На обложке черной и красной красками намалеваны не то дома, не то какие-то пещеры. И желтой краской небрежно выведено: Сильвия Маджи Бонфанти, «Переулок солнца».

«Ого, — думаю, — новый интерес у нашего комсорга обнаружился». Открываю первую страничку и вижу: лежит записка на имя Айбики: «Прочти обязательно!»

С каких это пор Валентин подбирает чтение для моей зазнобы? Это открытие не столько огорчило, сколько позабавило меня.

Знал бы он о нашей грозовой ночи в степи! Напрасно парень старается.

В себе и в Айбике я, разумеется, уверен. Но как ни забавно было мое открытие, а что-то шевельнулось в душе. Наверное, червячок сомнения.

Отправляясь на работу, мы теперь приводим себя в порядок: старательно освежаемся «Шипром», надеваем чистые рубашки — обязывает положение.

До обеда нечего и думать о встрече с Айбикой. Я — в цехе, она — на своей верхотуре. Среди бела дня не полезешь на башенный кран, чтобы назначить ей свидание. Надо ждать, когда она спустится с облаков на грешную землю, а это происходит в обеденный перерыв.

Я подкарауливаю ее на лестничной площадке, напротив нашей новой столовой.

 — Айбика, погоди! Не слышишь, что ли?

Во мне радость бьет ключом. А она, вижу, не разделяет моих восторгов: хмурая, серьезная, будто незнакомая.

 — Что с тобой? С левой ноги встала?

Разве дадут человеку поговорить с девушкой по душам? Почти каждый, кто проходит мимо, считает своим долгом позубоскалить:

 — Послушай, приятель, где подцепил такую красавицу?

 — В счастливой рубашке родился парень!

Возле нас останавливается какая-то незнакомая мне девчушка:

 — Пойдем со мной, Айбика, а то без обеда останешься с этим дурнем.

Я отбиваюсь, отшучиваюсь, а разговора с Айбикой не получается.

 — Хайдар! — внезапно кричит мне Барабан. — Более укромного места для свидания не нашел?

 — Отстань! — отвечаю ему и снова говорю Айбике: — Можешь ты объяснить, почему надулась? Ничего не понимаю, честное слово.

 — Тут и понимать нечего…

 — Замахнулась, так ударь. Будешь говорить или нет?

 — Ты что же от меня скрыл, что у тебя в Уфе невеста?

Ах, вон оно что! Вот где собака зарыта! Кто же ей мог сболтнуть?

 — Ну, была такая девчонка и сплыла. И никогда она не была моей невестой. Я с ней распрощался. Могу честное слово дать.

На груди Айбики приколота астра. Бледно-розовая с красными жилками. Кто ей мог подарить?

 — Ну, я пойду обедать, — заявила она.

 — Подожди, Айбика.

Неужели люди могут расстаться так неожиданно и не разумно? Мне стало страшно от этой мысли, я схватил Айбику за руку.

Но все напрасно. Это я понял позже.

 — Ты хочешь оставить меня без обеда? — холодно спросила она.

 — Кто тебе рассказал о Нимфочке?

 — Я получила записку.

 — Я и сам со временем все бы тебе рассказал. Кто написал записку?

 — Разве это важно?

Вижу: чем дальше в лес, тем больше дров. Она теперь считает меня лжецом и бабником.

 — А я думал, что ты передовая девушка… Сказал это и ужаснулся: вот уж не к месту! Замолчала. Обиделась не на шутку.

 — Эй, Валя, купи и для меня талончики! — вдруг крикнула она, увидев в толпе Валентина.

 — Что взять на обед?

 — Что и себе…

Я не стал ее удерживать. Пусть идет к своему Валентину и вместе с ним ест щи из свежей капусты и гречневую кашу…