18

 — Подай зубило, — командует Барабан. Я протягиваю ему инструмент.

 — Куда только смотришь? — ворчит он. — И что ты мне сунул?

 — Виноват, — говорю я, — не то схватил.

 — Воротки!

Мы с ним на отметке «двадцать один» принимаем все узлы, или, как это говорится по-научному, «обеспечиваем доводку для получения плотного прилегания соприкасаемых поверхностей деталей»…

Следом за нами дотошный Прохор Прохорович — это его участок.

 — Нутромер, да поживее!

Внезапно на нашем этаже появляются Валентин и Вадим Пискаревский, помощник оператора. Что их сюда завело в неурочное время?

 — Слушай, Пискаревский, как же ты умудрился ничего не ответить о колоннах предкатализа?

Вадим Пискаревский, видимо, опять сорвался на экзаменах по технологии производства. Тут же при нас Валентин по всем правилам устраивает ему разнос. Вижу, нервы у него никудышные, вот-вот сорвется. Но пока старается владеть собою. И ему это в какой-то степени удается.

 — Ну что? Ославил на весь комбинат и молчишь?

Его страшит мнение комбината, а меня общественное мнение совсем не волнует. Пискаревского, по-видимому, тоже.

 — Я не понимаю, чего ты раскричался? — отвечает Вадим невозмутимо. — Не сдал сегодня, сдам завтра, не сдам завтра — сдам через неделю. Какая разница? Подумай!

 — Какая разница! — передразнивает Валентин, но тут же, спохватившись, добавляет: — Разница очень большая, милый Пискаревский. Подвел весь цех, опозорил!

Пискаревский хладнокровно пожимает плечами, хмурится, но ничего не отвечает комсоргу. Ему, наверное, лень поддерживать беседу.

Потом он вздыхает и говорит, как бы оправдываясь:

 — Ну как ты не понимаешь, не в ладах я с твоей техникой!

Он какое-то чужеродное тело в нашем славном цеховом обществе. Его зеленые брюки и оранжевая кофточка стали притчей во языцех, говоря словами Катука. В таком оперении ему только со стилягами слоняться, а не стоять возле циркуляционного компрессора. Не идет! Не соответствует! И баста! Позирует парень. Лицо бледное, взгляд томный, в походке нарочитая небрежность, как и подобает изысканному человеку, который никак не желает сливаться с массой.

А Валентин красив в своем негодовании. Плюнув под ноги, он демонстративно отворачивается.

Мы с Барабаном на время отвлекаемся от своих плашек и зубил и с интересом ждем, что произойдет дальше. Мне непонятно одно: зачем Валентин привел с собой Пискаревского?

Вот Валентин подходит к Прохору Прохоровичу. Старик делает вид, что очень занят и будто не замечает комсорга… Ничего не понимаю.

 — Вы готовы? — начинает Валентин самым учтивым тоном. — Я вас спрашиваю: готовы или нет?

Со старым ворчуном приходится деликатничать, тут уж ничего не поделаешь.

 — Я всегда готов, — сурово отвечает Прохор Прохорович.

 — Отлично, — радуется Валентин. — Я так и знал, что вы уже готовы. Кстати, я привел вам подсменщика. Пока вас подменит Пискаревский. Вадим, поди сюда!

Франтоватый Вадим старику явно не нравится. И вообще Прохор Прохорович не в духе.

 — Видишь ли, комсорг, меня никто не сможет заменить, вот в чем дело.

 — Ну ладно, не будем ссориться, — говорит Валентин миролюбиво. — По существу, и спорить-то некогда. Мы и так опаздываем.

 — Я тебя, комсорг, не задерживаю. И не вижу необходимости задерживать. Иди себе с богом.

 — Прошу прощения, как же прикажете вас понимать?

 — В прямом смысле.

 — Насколько я понимаю, вы отказываетесь идти на городской актив?

 — Понимаешь, мой мальчик, я не могу оставить свое рабочее место.

 — Если вы это серьезно, то я вынужден буду доложить руководству…

Валентин, надувшись, уходит.

 — Ну, чего уши развесили? — кричит Барабан. — Веселее!

Вскоре появляется начальник цеха.

Еще от самых дверей Задняя Улица окликает старика:

 — Тебя, Прохор Прохорович, вчера оповещали или нет?

 — Оповещали.

 — Раздумал, что ли?

 — Раздумал.

 — Что так?

 — Ты мне, начальник, вот что скажи: о чем пойдет разговор на твоем активе? О том, чтобы лучше работать. Верно?

 — Верно.

 — Да ведь эту лучшую работу надо показывать здесь, в цехе. Подумали вы о том, что в рабочее время со всего города собираете пятьсот человек?

 — Полноте!

 — Не полноте! Не позволяет моя душа совершить такой проступок. Если можешь, оставь меня в покое.

 — Ты рассуждаешь, как ребенок… Задняя Улица все-таки ушел ни с чем.

Позже, на трамвайной остановке, кто-то за моей спиной произнес негромко:

 — Дон-Кихот.

Я обернулся. Меня нагнал Пискаревский.

 — Ты это о ком?

 — О старике. Разве что-нибудь изменится оттого, что он не пошел на актив? Ровнехонько ничего. Актив-то и без него проведут. По всем правилам!