2

После трех лет отлучки возвращался в родной аул Буран Авельбаев. Вот уже около года не получал он писем от родителей, а от Камили последняя весточка пришла восемь месяцев назад.

Срок службы закончился еще осенью, но Буран не смог вернуться домой. Как раз в это время на границе стало тревожно, их полк в боевой готовности перебрасывали с одного участка на другой и, наконец, увезли на морских судах далеко на север.

Не до писем тут было! Каждый день красноармейцы ждали демобилизации, а потом, когда убедились, что им еще служить да служить, пришла пора зимних штормов, перестали ходить пароходы, и письма подолгу залеживались на Большой земле.

Теперь сам Буран проделал тот же нелегкий путь, который проходили солдатские письма: около месяца он болтался на пароходе, полмесяца ехал в поезде, два дня — на санях, и, наконец, пришлось идти пешком.

Шел бывший командир отделения по неверной и опасной в распутицу проселочной дороге, радостно ощущая за спиной привычный вещевой мешок. В мешке подарки, без них не принято возвращаться карасяевцу из дальних краев. У старшины роты Буран выпросил карманный фонарь для отца, матери купил плиточного чаю во Владивостоке, а в Иркутске, на толкучке возле вокзала, заплатил тридцать рублей за цветастый платок для любимой. Камиля всегда заглядывалась на такие платки.

Бурану так хотелось поскорее попасть домой, что он не стал дожидаться попутных подвод и пошел пешком. Он спешил, чтобы до сумерек добраться до Карасяя, а пути было не меньше двадцати пяти километров, а может быть, и целых тридцать, — здесь люди измеряют расстояния не по карте, а на глазок. Ошибка в несколько километров не имеет значения для крестьянина, крепко сидящего в седле.

Далеко позади остались маленькие деревенские домики с яркими, расписными ставнями на окраине города. Солдат шел домой, крупными шагами отсчитывая версту за верстой.

Там, на севере, небо над диким, неспокойным океаном казалось низким. Сколько дней и ночей, прислушиваясь к свисту ветра, мечтал он скорее увидеть свой край.

И вот он, родной, раскинулся перед глазами!

Не легко, но радостно шагать по серому мягкому снегу, лежащему на обочинах дороги. Талые воды пронизали почерневшую дорогу синими прожилками. На проталинах выглядывали пучки бурой прошлогодней травы, примятые снегом.

Дойдя до опушки леса, Буран задумался: идти ли по дороге или махнуть напрямик по просеке? На этом можно сэкономить целую версту.

Решил пойти по просеке — не терпелось ему увидеть Карасяй.

По старой мальчишеской привычке Буран насвистывал то протяжные мелодии, которые обычно исполняют кураисты на своих свирелях из тростника — кураях, то стремительные плясовые напевы. Если бы переложить его свист на слова, то, вероятно, получилась бы такая песня: «Эй вы, коренастые дубы, высокие сосны, тонкие клены! Знаете ли вы, кто возвращается домой? А может быть, вы забыли меня? Вспомните, кто расчищал эту просеку, чтобы вам было больше света. Буран. Узнали? То-то! Здравствуйте, милые!»

Торопись не торопись, а подкрепиться надо. Старшина, бывало, говорил: «Такая уж доля у солдата — ни в какую погоду, ни при каких обстоятельствах не забывай поесть. Что бы ни случилось, но если у тебя в котелке щи — хлебай! Друг в бою погиб, казалось бы, не до еды, а ты пересиль себя. Он умер, а тебе драться еще надо. Настоящий солдат не в столовых обедает!..»

Усевшись на пень, Буран положил вещевой мешок на колени, развязал его, вынул подарки, завернутые в газету и перевязанные бечевкой. Сегодня он обрадует трех человек, самых близких ему!

Он спокойно скажет, не делая из этого большого события: «Ну-ка, Камиля, накинь на голову этот платок. Посмотрю, идет ли он тебе. Случайно купил в дороге».

Представив себе эту картину, Буран так заволновался, что потерял аппетит. Спрятав полбанки консервов в мешок и закинув его за плечо, закурил. Надо идти поскорее.

Лес остался позади, Буран выбрался на дорогу. С этого безлесного холма он сейчас увидит аул. Буран заторопился, все ускоряя шаг, точно там, на вершине, его ждала любимая. Он почти бежал.

Еще полсотни шагов. Вот только дойти до следующего бугорка!

Буран остановился затаив дыхание. Сорвал с головы фуражку, приветствуя родину. Часто-часто забилось сердце — так бьется и замирает оно, когда скачешь на коне галопом. Жадно глотнул влажный воздух, чтобы немного успокоиться. Если б в эту минуту его увидели друзья пограничники, то не узнали бы всегда спокойного, чуть флегматичного командира отделения.

До крутобокой Девичьей горы оставалось километров пятнадцать-восемнадцать. А до тех темно-синих холмов за Карасяем будет, пожалуй, и полных тридцать.

Он бросил взгляд на Белую, огибающую гору. За ней, на том берегу, раскинулся родной аул.

Сколько грустных и в то же время приятных воспоминаний возникло в памяти при виде этой долины! Не пройдет и двух-трех недель, как зацветут луга, серебряными полтинниками заблестят голубые озера…

Парень очнулся, услышав конский топот. Он с любопытством вглядывался в седока, выехавшего из леса. Верховой показался ему знакомым. Так и есть, это Хамит! Никого не встретил на дороге, а тут сразу земляк попался. Они вместе учились, ездили в ночное…

И всадник узнал своего односельчанина. Он погнал коня, заторопился. Подъехав к Бурану, Хамит — нарочно ли или без всякой задней мысли — поставил коня поперек дороги. Обычно это считалось вызовом.

 — Здравствуй, Хамит! — протянул руку Буран. — С утра никого не встретил — и вдруг ты! Мне писали — в армию тебя из-за происхождения не взяли. Так и сидишь дома?

Хамит не сошел с седла. Успокаивая разгоряченного коня, он криво усмехнулся.

 — Все из-за дяди… Черт знает как он мешает мне! Всюду им тычут! А я тут при чем?

Буран понял, что оплошал. Не стоило так начинать разговор. Ему хотелось расспросить обо всем, что делается в ауле.

 — Все такой же красивый и молодцеватый. Вижу, усики отпустил. Девушкам это нравится, да, наверно, не всем. Не так ли?

Хамит громко засмеялся.

 — С нас достаточно и тех, кто нас любит. И другим надо оставить, всех не перелюбишь!

 — А как мои родители?

 — Ничего, живут, в колхозе они теперь.

Еле сдержался, чтобы не расспросить о Камиле, но вовремя прикусил язык, не произнес дорогое имя любимой.

Хамит чувствовал себя неловко с Бураном.

 — Вот не думал встретить тебя! — сказал он, вызывающе глядя ему в глаза.

 — Не рад, что ли?

 — Мне ты, во всяком случае, не мешаешь… Значит, домой…

И сразу прошла радость от встречи с земляком. Буран усмехнулся.

 — Чего остается солдату? Домой тороплюсь.

 — Что же, торопись. Тебя давно ждут в ауле. Только не знали, почему задержался… На одном коне вдвоем не усесться. Верно говорят — конный пешему не товарищ. Поскачу покамест… Обрадую твоих…

Хамит, ускакав, оставил в душе Бурана необъяснимую тревогу. Вспоминая разговор с ним, Буран уловил в словах Хамита какой-то тайный смысл. На что он намекал? Что значат эти недомолвки?

Весенняя дорога не бывает оживленной, но все же Бурану, несмотря на распутицу, нет-нет да встречались телеги с горючим, семенами, удобрениями — видимо, колхозники запасались на время разлива. Но все они были из других аулов.

Километрах в пяти-шести от Карасяя Бурану повстречалась девушка, уверенно, как заправский кавалерист, сидевшая в седле. Конь шел крупным галопом. Подъехав совсем близко, она наклонилась вперед и сказала:

 — Я думала, вы изменились, а вы все такой же. Честное слово, вам идет форма. Жаль, что я не мужчина, пошла бы в пограничники.

Буран улыбнулся. Кто эта девушка?

От нее не ускользнула мимолетная улыбка, скорее выражающая недоумение, чем насмешку.

 — Здравствуйте, — растерянно ответил Буран. — Где-то мы встречались с вами, да вот вспомнить не могу.

 — Неужели забыли меня? — ахнула всадница и весело рассмеялась.

Буран так и не понял: шутит она или говорит правду?

«Должно быть, карасяйка, — размышлял он. — В других аулах таких красивых девушек не встретишь… И меня как будто знает. Но если она и в самом деле карасяйка, то как же я мог забыть свою землячку, да еще такую красавицу?»

Девушка внимательно следила за ним и не пыталась облегчить его задачу.

 — Конечно, разве упомнишь всех девушек, с кем встречаешься в дороге! — слукавила она.

В ее голосе чувствовались насмешка и вызов. Громкий и непринужденный смех как будто говорил: «Подумаешь, большая беда, если даже и не вспомнишь! Разве я в этом нуждаюсь? Я попридержала коня возле тебя вовсе не для того, чтобы напомнить о себе, а просто мне хотелось дать бедному животному небольшой отдых. Разве не видишь на губах коня пену? Стоит мне отпустить поводья, и я опять ускачу».

Ему хотелось выкрутиться из неловкого положения без ущерба для себя и выяснить, наконец, кто же эта девушка.

 — Если бы нам было по пути и обоим в Карасяй, мы успели бы наговориться и вспомнить друг друга…

 — Мне в другую сторону, — сказала девушка. — Вместо Кабира еду. Поздно уже, да что поделаешь. Из-за меня не отменят совещание в райкоме.

Всадница заторопилась.

 — Вы, конечно, не помните девчонку, которая три года назад, в день проводов, вручила вам букет цветов?

 — Зифа?

 — Она самая… И знаете… — глухо произнесла она, — мне пора…

Зифа вдела ноги в стремена, ослабила поводья. Конь рванулся вперед.

Буран крикнул ей вслед:

 — Постойте, Зифа, постойте! — Он так и не успел спросить о Камиле.

Отъехав шагов двадцать, Зифа круто остановила коня, крикнула:

 — Зачем вы так долго задержались? — И, не дожидаясь ответа, погнала коня под гору.

Продолжая путь, он думал: «Всего три года прошло, и как расцвела эта маленькая девочка!» Только теперь Буран ощутил, как долго он пробыл в чужих краях.

Если бы что-нибудь случилось с родителями, она не стала бы скрывать… Так, может быть, с Камилей?.. Буран ускорил шаг.

Он старался успокоить себя: Зифа молодая, озорная, не знает, куда силы девать, вот и расстраивает своими шуточками людей.

Багряный диск солнца садился за ощетинившимися вершинами голых деревьев. Казалось, оно подпрыгнуло на острых шпилях елей, как мяч на неровной площадке, а потом врезалось в самую гущу леса и застыло. Не хочется ему, видно, уходить с Урала. Голубые тени спустились на дальние горы. Подул ветер.

«Да что это я загрустил?» — рассмеялся Буран. И, махнув рукой, как бы сказав себе «хватит», стал насвистывать новую мелодию. Если бы ее переложить на слова, то получилось бы что-нибудь вроде: «Хороши девушки нашей долины… Хороши девушки нашей долины… Хороши девушки нашей долины…» — и так без конца.