3

Чем дольше читал Казимир Павлович исписанные мелким неровным почерком страницы, тем больше он хмурился. Многие положения отчета аргументировались беспомощно, отчет больше походил на исповедь, чем на деловую бумагу; кроме того, в своих выводах Людмила Михайловна резко противоречила его точке зрения. С этим он никак не мог согласиться.

Когда ему предложили возглавить Башкирскую геологическую экспедицию, он твердо оговорил право самому подбирать людей. Ему были нужны такие работники, которые бы подчинялись его воле. «Сработаться — значит победить», — частенько напоминал он своим подчиненным.

И он подобрал геологов по своему вкусу. С Хамзиным Сагитом Гиззатовичем он познакомился на многочисленных собраниях и конференциях. Хамзин слыл опытным, знающим свое дело специалистом. В то время он работал на Кавказе и на предложение Казимира Павловича ответил согласием. «Башкирия — моя родина, — писал он. — Я хорошо знаю природу Южного Урала, язык местных жителей. Все это может принести пользу…» В экспедиции Хамзин зарекомендовал себя энергичным и скромным работником, и это окончательно убедило Казимира Павловича в правильности своего выбора.

Милованова — из интеллигентной семьи. Конечно, можно было взять на должность главного геолога более опытного работника, чем она, какого-нибудь бывалого полевика, но выбор на нее пал по двум причинам. Во-первых, надо придерживаться моды — выдвигать молодые кадры, как принято нынче говорить. А во-вторых, Милованова — внучка старого друга, уральского геолога, это тоже имело немаловажное значение. Одним выстрелом он убил двух зайцев: и политическую линию не нарушил и коллеге услужил.

Перед выездом из Москвы Казимир Павлович подробно изложил свой план изучения «белых пятен» на геологической карте Урала, и до сих пор ни у кого из его подчиненных этот план не вызывал возражений.

А в своем отчете Милованова хотя и робко, но настойчиво пыталась расширить первоначальный план работ экспедиции, одобренный в Москве. Сначала она расширит план, а потом подменит его другим!

Однако Казимир Павлович не терял веры в себя. Он был уверен, что сумеет переубедить Людмилу Михайловну. В ее возрасте естественно увлекаться и чувствовать себя Колумбом. Его долг — объяснить ошибку молодому, неопытному геологу.

Казимир Павлович попросил зайти к себе Людмилу Михайловну. Бросив из-под лохматых бровей быстрый взгляд на девушку, он обратил внимание на ту перемену, которая произошла с ней. Под ветрами и весенним солнцем ее кожа посмуглела. Одета она подчеркнуто просто: грубые сапоги, суконная юбка и что-то вроде толстовки. На голове косынка. И он впервые, наверно под свежим впечатлением докладной записки, попытался представить себе, что же происходит в ее душе. В обстановке напряженного труда, среди простых людей ее, наверно, смущает «интеллигентское воспитание». Она не хочет выделяться. Вот почему грубое платье и загорелое лицо, за которым перестала ухаживать. А может быть, она поддалась настойчивым атакам некоторых комсомольских деятелей, которые ведут борьбу с губной помадой, пудрой, галстуком, шляпой, рассматривая их как наследие буржуазного мира? Ведь не все еще отдают себе отчет в том, что такое мещанско-обывательская шелуха, а что достижение человеческой культуры. И ему захотелось мягко, по-отцовски побеседовать с этой девушкой.

 — Разберемся в том, что вы написали, — заговорил он задушевно. — Вы говорите о медленном развертывании земляных работ, о трудностях первых дней. Я понимаю вас: вы хотите быть объективной и предельно самокритичной. Но у вас нет чувства меры. Самокритика должна отличаться от слезливой исповеди, рассчитанной на жалость. Впрочем, это легко исправимо. Но с сутью докладной я, как начальник экспедиции, никак не могу согласиться…

4

Людмиле Михайловне нравилась эта палатка, убранная строго, почти по-спартански: походная кровать, две табуретки, грубый стол, сколоченный Шаймуратом. На широком обрубке дерева, заменяющем тумбочку, несколько пузырьков с лекарствами и книга. Какой-то роман Мамина-Сибиряка — она прочитала на обложке лишь фамилию автора…

Людмила Михайловна понимала, что у Великорецкого будут замечания по отчету, но когда она услышала его голос и вдумалась в первые его слова, то поняла, что у него принципиальные возражения. Предстоял, по-видимому, неприятный разговор.

 — Раз и навсегда необходимо уяснить себе, во имя чего мы забрались сюда. — Голос Казимира Павловича стал строже. — Почему именно здесь, а не где-либо в другом месте базируется наша экспедиция? Чего мы хотим и чего ждет от нас наука?

Она высказала в отчете свое мнение и готова его защищать. Надо внимательно и терпеливо выслушать соображения Казимира Павловича.

 — К разрешению Урало-Волжской проблемы, как вам известно, ученые подходят двояко, и борьба этих тенденций отразилась в вашей докладной, — продолжал Казимир Павлович. — Существует точка зрения Губкина. Он утверждает, что в этом районе есть промышленная нефть, и ратует за всестороннюю разведку. Многоуважаемый Иван Михайлович, надо отдать ему справедливость, с присущим ему фанатизмом отстаивает свои взгляды. Кое-кто подпал под его влияние. И я должен сказать откровенно, что вы, хотели или не хотели этого, стали его последовательницей.

Помолчав, он продолжал:

 — Теперь спросим себя: на чем базируется уверенность Ивана Михайловича?..

Начальник экспедиции не новичок вроде Миловановой. За его плечами десятилетия, отданные науке. Голос его звучит уверенно.

 — Ни на чем! Единственно, на что может опираться Иван Михайлович, — это на свою же спорную теорию о взаимоповторяемости рельефа. Ну, допустим, что нижележащие горизонты повторяют рельеф местности. Что ж из этого? Почему там обязательно должна быть нефть? Неубедительно, я вам скажу, совсем неубедительно.

В институте, где училась Людмила, споры об Урало-Волжской области носили чисто академический характер. Сейчас она, как главный геолог, несла и моральную и юридическую ответственность за судьбу разведки.

Перед выездом из Москвы Людмила Михайловна просмотрела сотни хранящихся в фондах Академии наук докладов и отчетов, так или иначе связанных с Урало-Волжской областью. Она рылась в документах акционерных нефтепромышленных компаний, тщательно изучала карты этого района. Она ясно их представляет.

На реке Кармалке — маленький кружочек. В 1762 году татарский старшина Надыр Уразметов доложил коллежскому советнику и академии корреспонденту Петру Рычкову о существовании четырех нефтяных ключей. Это было первое сообщение об уральской нефти.

Второй кружок — возле Самарской Луки. Там побывал Академии наук адъюнкт Иван Лепехин. Через два года академик Паллас, посетив деревню Семенкину, утверждал, что «вся земля около сего ключа наполнена нефтяной материею»…

Позже уральской нефтью интересовались предприниматели самых разных толков и масштабов. Среди них были и американец Шандор, и самарский помещик Малакиенко, и татарский промышленник Юзбашев. В 1913 году англичане создали даже акционерное общество «Казан Ойл Филдс».

Но все они не нашли нефти…

 — На мой взгляд, — продолжал Казимир Павлович, — более обоснованна точка зрения противников Губкина. Хотя и в их позиции тоже много спорного…

Казимир Павлович улыбнулся уголками губ, довольный своей объективностью и глубоким пониманием слабых струнок каждой из борющихся сторон.

 — В своих суждениях мы должны быть очень осмотрительными, — убеждал он Милованову. Пусть она поймет, в каком направлении нужно переделать отчет. — Когда-то, возможно, здесь были благоприятные условия для нефтеобразования. Более того, можно уверенно сказать, что в осадках Пермского моря в далеком прошлом была нефть. Но вспомним, в каких условиях происходило горообразование на Урале. Геология утверждает — надеюсь, вы помните из институтского курса, — что этот процесс был очень сложным. Вы только взгляните на эти вершины! Разве в этих нагромождениях, складках, в условиях коренных разрушений нижних горизонтов могла сохраниться на протяжении тысячелетий нефть? Не естественнее ли предположить, что она улетучилась через трещины в земной коре?

Людмила Михайловна чувствовала, как почва колеблется у нее под ногами. Она не может не считаться с этими доводами. Существующие приборы и инструменты пока что бессильны перед толщами земли. Как узнать, что похоронено на глубине сотен, тысяч метров?

 — Мы так мало знаем эту область, что речь может идти только о догадках…

 — Вот именно, — обрадованно подхватил Казимир Павлович. — Я очень рад, что мы в конце концов приходим к единому выводу… Мы говорим: «Да, нефть была здесь, но не дождалась нас». Те выходы нефти, «нефтяные ключи», которые вас, по-видимому, смущают и влекут, надо рассматривать не как признаки большой нефти, а, наоборот, как следы оскудевших месторождений. Это признаки кончины, а не признаки жизни. Согласны вы со мной?

Почва совсем ушла из-под ног. Милованова поняла, что Казимир Павлович уже давно, может быть, за десять-двадцать лет до этого, ответил на вопросы, которые волновали ее. Что могла сказать она в защиту своих предположений? Повторить, что она, как и многие другие исследователи прошлого, обнаружила асфальтиты? Как доказать, что «нефтяные ключи» бьют именно над живыми, а не оскудевшими месторождениями?

Полное отступление! С какой горячностью писала она свой доклад. Ей казалось убедительным требование отказаться от исследования горного плато и развернуть земляные работы в долине Белой. А Казимир Павлович разбил ее в пух и прах, и вот она сидит перед ним, как ученица, плохо выучившая урок.

 — Однако не будем торопиться с выводами, — Казимир Павлович снисходительно улыбнулся, взглянув на нее. — Наш долг — возвыситься над спорящими группировками. Будем исходить из объективных возможностей. Перед нами огромный неизученный край, и наша задача — уничтожить это «белое пятно» на карте. Я не исключаю из нашей работы исследования долины реки Белой, но мы займемся этим в последнюю очередь — ведь долина должна быть отлично изучена нашими предшественниками, — иначе мы никогда не продвинемся вперед. До нас на этом плато не было ни одного геолога, по существу, мы открываем новый район, и я считаю нашу работу перспективной.

Добродушно засмеявшись, он добавил:

 — Когда обследуем плато, спустимся в долину или махнем на Волгу. Одни исследователи идут от известного к неизвестному, другие поступают наоборот. Мы с вами выбрали второй путь. Не так ли?

Людмила Михайловна промолчала. Стараясь проглотить обиду, она некстати подумала: «На солнце шелушится лицо, придется надеть широкополую шляпу».