3

Буран тщательно обстругивал каждую доску: ведь воротам стоять многие годы. По ним будут судить о мастерстве и сноровке того, кто их построил. По старому обычаю карасяевцы гордятся своими воротами, украшенными резьбой. И Буран не ударит в грязь лицом.

Рубанок однообразно скользит под рукой, желтые кудри стружек с шуршаньем отлетают в сторону.

Вот поставит Буран ворота и подастся в горы или в город. Не жить ему в Карасяе без Камили. Уехала она — и как будто всю красоту и радость увезла.

Буран вздохнул. От Камили нет ни слуху ни духу, точно в воду канула. Карасяевцы долго сплетничали по этому поводу. Одни утверждали, что Камиля вышла замуж, другие предполагали насилие.

 — По доброй воле Камиля не стала бы с ним даже разговаривать. Хамит на все способен. Разве он не вышел сухим из воды, когда был арестован? Правда, ему повезло — избитый человек выжил…

Буран не вступал ни в какие разговоры. Ему не нужно сочувствие людей и не интересуют их догадки. И без того тошно. Да разве куда денешься от болтовни? Как-то заглянул к нему Хайдар. Теперь он все время пропадал в поле. Известно, кто весной пашет, тот осенью жнет. Загорел, лапти почернели в борозде.

 — Все хозяйством занимаешься? — спросил Хайдар, устало опускаясь на бревно. — Да, за эти ворота трудодней не запишут. А в вашей семье ведь один отец работает в колхозе. Или ты решил махнуть рукой на родной аул?

Буран свернул козью ножку. Задымили, помолчали.

 — Не знаю еще, как решу!

Хайдар засмеялся.

 — Дороги зовут?

В самом деле, что мешало Бурану ходить за плугом? Зов дороги или тоска по любимой? Может быть, и это, но скорее всего мечта. Мечта, отнимающая спокойствие у человека.

С детства его безотчетно тянуло к машинам. С большим трудом через райком комсомола добился он зачисления на курсы трактористов, но пришел срок, и Бурана призвали в армию. Армия усилила любовь к технике. Приборы там были зорче человеческих глаз, автомобили мчались с такой скоростью, что за ними не угонишься на самом быстроногом скакуне. Куда там хваленым карасяевским жеребцам! А вездеходы, которые взбирались на крутые склоны гор, амфибии, что плавали на воде! А пушки! Стреляешь здесь, а снаряды летят далеко за горизонт. Оказывается, кроме Карасяя и похожих на него деревень, где дедовским способом выращивали хлеб, был другой мир.

На призывной комиссии он попросился в танковую часть и выдал себя за тракториста. Да ничего не вышло. На проверке выяснилось, что он совсем не умеет водить машину. Медицинская комиссия тщательно проверила его глаза и слух. Видел и слышал он отлично. Думал, что быть ему моряком. С председателем комиссии такой разговор вышел. «Тебя, Авельбаев, — говорит, — во флот можно зачислить, только не в русский, а швейцарский!» А сам смеется. Буран не понял, почему он смеется, и с обидой сказал: «Почему в швейцарский? Я у себя хочу служить!» А председатель комиссии отвечает: «Потому, что у Швейцарии нет морского флота. У тебя, — говорит, — двух сантиметров в грудной клетке не хватает».

Зачислили в погранчасть. Мечтал сесть на танк, а посадили на коня и дали в руку винтовку. Всю свою любовь он отдал своей винтовке. Такого же восторженно-бережливого отношения к ней требовал и от подчиненных бойцов, когда стал командиром отделения. Ну и доставалось же им, бедным!..

После окончания службы комиссар полка посоветовал ему поехать на большую стройку, о которой писали в газетах. Наконец-то могла осуществиться его мечта! Но на дороге встала Камиля. Он, конечно, не стал говорить седому комиссару о девушке, в армии не положено распространяться о любви…

Не дождавшись ответа, Хайдар сказал:

 — Что касается меня, то я налегаю на плуг, а осенью о свадьбе думать буду…

По небу плывут облака — белые барашки, тихо вокруг.

 — Тебе пора жениться. Зифа — стоящая девчонка. Я ее вчера на улице видел… — поддержал его Буран.

Внезапно тишина была нарушена отчаянным свистом, пронзительным гиканьем и звоном маленьких колокольчиков, которые обычно подвешивают к дугам во время свадебных выездов. Буран взглянул на улицу, и его глазам представилась знакомая картина: пять или шесть мальчишек бежали, схватившись за руки, как будто катился громадный клубок перекати-поля. Мальчишек сопровождали собаки, взвизгивая и яростно лая. Ребята остановились перед недостроенными воротами, дружным хором заорали:

 — Бу-ран, те-бя вы-зы-ва-ют в кан-це-ля-рию!

Перекати-поле покатилось дальше, вероятно, еще за кем-нибудь.

Буран проводил шумных вестников улыбкой. В детстве ему самому частенько приходилось так же мчаться по улицам аула. Давно ли это было?

«Зачем я понадобился Ясави? Маловато дал он мне погулять! — думал Буран, шагая по улице. — Наверно, будет уговаривать остаться в Карасяе. Начнет рассуждать о дедовских обычаях… «Теперь другое время, — скажу я ему. — Мне никто не помешает уйти на строительство в город или в горы, на рудники. Я хочу начать новую жизнь. Кусочек ее я видел, когда служил в армии».

В канцелярии висели плакаты, на которых были нарисованы тракторы, рубли, величественные заводы и список взрослого населения аула — членов колхоза… Смотри-ка, даже телефон есть!

 — Девушка, дашь мне Сулейманова или нет? — орал Ясави в трубку.

Он показал Бурану на стул напротив себя. Наконец Ясави добрался по проводам до какого-то Сулейманова. Разговаривал он с ним без всякого почтения. Сулейманов, видно, возражал Ясави.

 — Так мы никогда не договоримся! — кричал Ясави в трубку. — Ты мне скажи прямо: получу я горючее или нет? Будет известно на той неделе? А ты, дорогой товарищ, соображаешь, что сев на носу? А?

Бросив трубку, Ясави никак не мог успокоиться.

 — Вот будет пленум, проучу я этого чинушу. Понюхает он нашей критики… Подсыплю я ему перцу!.. А вам чего? Почему бросили конюшню? — вдруг насупился он, увидев двух колхозников, переступивших порог. — Опять не поладили.

Это были соседи: Ибрагим и Халил.

 — Не поладили, — сокрушенно согласился Халил.

 — Ты помолчи! — перебил его Ибрагим.

 — Сам помолчи!

 — Пусть кто-нибудь один объясняет что к чему! — прикрикнул Ясави.

 — Значит, наши поля находились рядом…

 — Мое поле около лесочка, а его пониже, — закивал головой Ибрагим.

 — Поля наши и сохранились в отдельности. Они озимыми засеяны. Не перепахивать же…

Ясави вышел из терпения:

 — Давайте покороче. Чего вы хотите? Из колхоза выйти?

 — Да нет! — забормотал Халил.

 — И не думали, — подтвердил Ибрагим.

 — Тогда зачем же пришли?

Соседи переглянулись, и Халил выпалил одним духом:

 — Мы хотим спросить: нельзя ли по-прежнему оставить между нашими полями межу? Мы из-за этой межи в былое время два раза судились, а когда приехал землемер, даже подрались. Помнишь?

 — Наша межа нас обоих устраивает, — поддакивал Ибрагим.

 — Не будет никакой межи между вами, забудьте вы свои распри! — улыбнулся Ясави. — Идите. Межа останется только между аулами.

Крестьяне почесали затылки.

 — Говорят, все колхозы распустят. С будущего года будто все пойдет по-старому.

 — Кто это говорит? — вскипел Ясави.

 — В народе говорят, — упрямо стояли соседи на своем.

 — Не слушайте вы болтовню врагов, — поднялся Ясави. — Будет не так, как они мечтают, а по-нашему.

И стукнул кулаком по столу.

 — Это, конечно, так… — засмеялся Халил.

 — Довольно! Подумайте лучше о лошадях. На кого их оставили? — перебил его Ясави.

Не успели Халил и Ибрагим прикрыть за собой дверь, как позвонил телефон. Ясави схватил трубку и в следующую минуту уже кричал:

 — И горсти не дам! Самим не хватает семян. Намотайте себе это на ус. Что касается удобрений, их совсем нет у нас. Послал человека, вернулся ни с чем. Не стану же каждый раз в райком жаловаться, там и без меня много жалобщиков. А ты мне, как сосед, уступи… Я тебя в другой раз выручу…

Буран только хотел начать разговор, как в правление ворвался разъяренный Галлям, подталкивая перед собой жену.

 — Вот привел. Посмотри, Ясави, на нее. Никак не хочет вступать в колхоз. Я ей и так и этак, а она и слушать не хочет. Я в колхозе, а она нет. Ну что это за жизнь?

 — А ты объясни ей по-хорошему, перевоспитай ее.

 — Такая работа не по мне, — взвыл Галлям. — Ясави, прошу тебя, освободи ты меня от этой язвы! Не могу больше выдерживать ее змеиный язык. Довела до точки. Или от кузницы освободи. Уйду куда глаза глядят.

Буран ждал, что Ясави в ответ заорет. Нет, не заорал, сдержался. Подойдя к угрюмо молчавшей жене Галляма, председатель сказал:

 — Не хочешь, енгяй, в колхоз? Ну и не вступай. Приглядись сначала. Люди не все думают одинаково. Одни сразу выбирают дорогу, а другие долго. И ты не торопись. Увидишь, как поднимается колхоз, и ты в стороне не останешься. Иди домой, а с Галлямом я поговорю.

Наблюдая за этой сценой, Буран проникся уважением к председателю: умеет он разговаривать с людьми.

 — Вот что, Галлям, — сказал Ясави, остановившись перед кузнецом. Галлям на целую голову был выше Ясави. — Очень кстати ты сюда пришел. Долго я терпел твои выходки и пьянство… А с этого дня твоим помощником будет Буран Авельбаев. Учи так, чтобы ты сам боялся его, чтобы он сумел заменить тебя. А когда у нас будет другой кузнец, мы не станем с тобой нянчиться. Намотай это себе на ус!

Буран усмехнулся. Он хотел было возразить: «Я еще не давал согласия», — но Ясави опередил его:

 — С Бураном мы уже договорились.

Почувствовав, что кузнец хочет встать на дыбы, председатель сказал:

 — Меня в район срочно вызывают. Савраску, видишь, уже подали. Вы оба подумайте на досуге, о чем я сказал.

«Видно, Ясави хочет припугнуть Галляма, — усмехнулся Буран. — А меня это не касается».