Дети и взрослые

На одной из улиц Уфы заселяется новый большой дом. В семьях новоселов немало детей школьного возраста, и с первых же часов во дворе начинает звучать «большой оркестр» детских голосов. Одна за другой проходят перед читателем «сценки во дворе» — такой подзаголовок дал своей повести «Большой оркестр» башкирский писатель Анвер Бикчентаев.

Сценки во дворе — это то, что составляет повседневную жизнь его маленьких обитателей, обыкновенных советских школьников. Но эта повседневная жизнь очень богата и разнообразна: тут ссоры и примирения, драки и объяснения в любви (о которой ни он, ни она не имеют еще представления), тут поиски кладов и сборы в далекий поход, бесконечные изобретения и выдумки.

Трое товарищей, из которых старшему едва исполнилось тринадцать лет, собираются бежать из дома во Вьетнам. У пятиклассника Ахмадея новый учебный год начинается с неприятностей — он защищал подругу от хулиганов, а его за это «прорабатывают» на школьном собрании: зачем, дескать, ввязался в драку? Маленькая Маня решила, в подражание старшей подруге, воспитывать волю и для начала отказывается от еды, пугая этим бабушку.

Большинство этих сценок очерчено очень достоверно. Автор зорко подмечает живые, неповторимые черточки в поведении, психологии, речи детей и с теплой, чуть-чуть насмешливой интонацией рассказывает о них читателю.

Такова, например, сценка, озаглавленная «Признание». Герой повести, десятилетний Мансур, попал в тяжелое положение — маленькая Маня объясняется ему в любви, — и такой хорошей непосредственностью, такой смешной серьезностью проникнут диалог юных героев!

«— Я тебя люблю, — шепнула Маня и отвернулась.

Я покраснел и не знал, что сказать ей: это плохо или хорошо, когда тебя любит девчонка?

 — А ты не передумаешь? — спросил я, жалея ее.

 — Нет, уже все решено, — со вздохом заявила она.

Я еще ни разу не любил, поэтому не совсем понимал, что от меня требуется…

 — Ты должен меня защищать, если кто-нибудь посмеет меня обидеть, и все время обо мне думать…

Я не возражал против того, чтобы при случае защищать ее, но все время думать о ней не мог. Кроме нее, у меня было о ком думать: о маме и об Ахмадее, с которым все больше и больше я начинал дружить. И я решил остаться честным человеком и сказать всю правду…

 — Любить я не отказываюсь. — сказал я Мане, — но все время думать о тебе не смогу. У меня, кроме тебя, есть о ком думать…»

В «Большом оркестре» звучит многоголосый ребячий хор. Характеры детей разнообразны. Привлекателен и правдив образ неуемного фантазера Яши. В голове Яши роятся всевозможные планы, один занимательнее другого. Он убеждает ребят искать сокровища — ведь сокровища обязательно должны быть зарыты в их дворе, тут раньше были купеческие дома. Он разрабатывает маршруты интереснейших походов и путешествий, рисует карты. Это по его замыслу ребята начинают играть в «красных мушкетеров» (правда, неустрашимые мушкетеры не имеют шляп, к которым можно было бы прицепить пышный султан из перьев, и носят символические куриные перышки в карманах). Он из чистого любопытства, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет, утаскивает из магазина ящик яблок и начинает игру в торговлю; он угощает дворовых малышей папиросами и учит их затягиваться. Движимый своей неугомонной фантазией, Яша никак не может спокойно усидеть на месте. «У него мозги так устроены», — говорит глубокомысленный Мансур.

Интересен и образ драчуна Ахмадея. Речь его звучит порой грубо, его хриплый голос и крепкие кулаки на первых порах отталкивают. Да и поступки Ахмадея часто говорят не в его пользу. Привыкнув во всем быть первым. Ахмадей тяжело переживает чье-либо превосходство. Взбешенный проигрышем в волейбол, он набрасывается с кулаками на своих спортивных соперников — девчонок; ему трудно примириться с тем, что гордая, серьезная Фатыма — авторитет для всех девочек двора — не боится его, ни в чем не желает уступать. Но хотя добродушный Мансур и уверяет нас, что все уважают Ахмадея за его силу, мы понимаем, что дело здесь не только в этом. Забияка и грубиян Ахмадей вместе с тем честен и смел. И если он твердо уверен, что прав, то уж ни за что не откажется от своего.

Вот характерный эпизод. Защищая Фатыму от хулиганов, Ахмадей отважно бросается в драку. А пионервожатый, директор, учителя, да и некоторые ребята называют его поступок хулиганским и требуют, чтобы он дал слово исправиться. Но хотя Ахмадею грозит исключение из школы, он, уверенный в своей правоте, говорит: «Не виноват я, правильно поступил… Не в чем сознаваться. Не хочу быть лицемером».

Объясняя Мансуру свой поступок. Ахмадей рассказывает, что проверяет свои поступки тем, что сказал бы дедушка, который был революционером и умер в тюрьме: «Всегда иди на помощь, когда она требуется людям… Человек не может обманывать ни перед жизнью, ни перед смертью», — сказал он. Тогда я сделал для себя вывод, что не должен обманывать собрание и учителей. Почему я должен раскаиваться, если не виновен?»

Правда, эта беседа с дедушкой звучит несколько надуманно, но по самому поведению Ахмадея видно, что большая внутренняя стойкость, настоящая честность живут в душе этого задиристого рыжеволосого паренька.

А. Бикчентаев сумел показать, как часто формальные обсуждения, вся эта система разбора «персональных дел», применяемая даже к малышам, от которых во что бы то ни стало добиваются «покаяния на миру», как эта ханжеская практика уродует сознание ребенка. Писатель наглядно показывает порочность подобных методов воспитания, превративших фактически критику и самокритику в орудие воспитания маленьких лицемеров. Все это преломляется в сознании ребенка примерно так: делать можно все что угодно, а если попался, признай свои ошибки — и все будет прощено.

На собрании, где обсуждают драку Ахмадея, сидит Мансур, и вот как он относится к событиям: «Слова об исправлении требовали и другие ребята и девчата. Я смотрел на Ахмадея и мысленно поощрял его: «Ну, дай же слово, — хотелось крикнуть ему, — и тебе все простят! Прав или не прав, все равно покайся. Кайся один раз, два раза, три раза. Всегда будут прощать». А ведь Мансур не урод, не маленький старичок, это нормальный, обыкновенный ребенок. Он, пожалуй, более других склонен к рассудительности, но есть в нем и прямота, честность, хорошая детская непосредственность. Словом, это самый обыкновенный мальчуган, довольно бесхитростный, простодушный и в общем симпатичный. И не вина его, а беда, что он уже успел усвоить в школе такую «житейскую философию».

В мечтах и играх детворы, как в маленьком в не очень верном зеркале, отражается жизнь взрослых со всеми ее идеалами, интересами, настроениями. Если в чем-либо фальшивят взрослые, то бессознательно, стараясь подражать им, фальшивят и дети. Сцена школьного собрания, нарисованная автором, в этом смысле весьма характерна. Мысль об ответственности взрослых за поступки детей проходит через всю повесть.

Иллюстрацией этой идеи является и сцена, в которой Фатыма затевает странную и неприятную игру в «очищение от грехов». Тут тоже все начинается с подражания взрослым. Отца Фатымы, как она рассказывает, ругали на собрании, но, хоть ему было обидно, он испытал потом удовольствие. «Некоторое время спустя, — передает Фатыма слова отца, — приходит удивительное, я бы сказал, светлое чувство. Я даже не знаю, как его назвать. Очищение от грехов, что ли! Товарищи напоминают о твоих ошибках и недостатках только для одной цели — ради того, чтобы ты мог исправить их».

И вот Фатыме тоже захотелось испытать это «светлое чувство». Она предлагает подружкам: «Девчата, давайте очистимся от грехов! Каждая встанет и по очереди расскажет о своих недостатках и ошибках».

Не всем нравится это предложение, но большинство соглашаются.

«— Я согласна, чур, я первая! — вскочила Зуляйха на ноги.

 — Пусть начнет Маня, она сидит с краю, — великодушно разрешила Фатыма. — Мы тебя слушаем.

 — Я не слушаю бабушку, — тихо заговорила Маня — Я не ем мяса, потому что люблю сладкое.

 — Без мяса никогда большой не вырастешь, мне об этом знакомая тетя говорила, — заметила Фатыма. — С тебя хватит. Теперь, Зуляйха, твоя очередь.

 — Мама меня не добудится, и будильника я не слышу, — горько вздохнула Зуляйха.— Такая уж я ленивая…

 — Ты не ленивая, а из деревни, — заключила Фатыма. — В деревне нет будильников, там есть только петухи. Ты привыкла вставать с петухами. Пусть теперь Люция выступает. После нее я сама тоже расскажу обо всех своих ошибках».

Люция, однако, отказывается покаяться, и «большой оркестр» подвергает ее за это остракизму.

Сцена эта производит впечатление весьма неприятное. И не только по самому своему содержанию, но и по неопределенности эмоциональной окраски, по неясности авторской оценки. Тут нет никого, кто, подобно Ахмадею на собрании, принципиально отстаивал бы свою правоту. Люция отказывается каяться только из-за своей заносчивости и легкомыслия, остальные же участники этой ханжеской «игры» вполне довольны происходящим.

Неверный тон этой сцены, нам кажется, усугубляется тем, что «ведущей» тут является именно Фатыма.

Фатыма, по замыслу автора, героиня положительная и даже идеальная. Она становится примером для всего двора, завоевывает уважение и девочек и мальчишек своей честностью, твердостью, принципиальностью. Она очень рассудительна, ее слова и поступки по-взрослому умны. Недостатков у нее нет, она не совершает никаких проступков: даже игры, которые затевает Фатыма, отличаются какой-то скучной положительностью и недетской серьезностью: то имитация пионерского сбора и приема в пионеры, то поиски дома Аксакова, то вышеупомянутое «очищение от грехов». Чем больше автор говорит о Фатыме — причем ведется этот разговор в тонах неизменного восхищения и любования, — тем больше теряет ее образ силу убедительности и жизненной достоверности.

Но в конце концов и сцена «покаяния» иллюстрирует все тот же авторский тезис: поступки детей отражают поведение взрослых. Есть в повести другая сцена, хоть тоже несколько иллюстративная, но живая, точная, достоверная. Мы имеем в виду сценку, озаглавленную «Как трудно отучиться врать».

«Не раз Люция давала себе твердое слово, что навсегда и бесповоротно перестанет лгать. «Это последний раз, — бывало говорила она. — Больше никогда не буду, честное слово!»

Но каждый раз ей что-то мешало сказать одну правду. Помню, как-то она получила двойку по ботанике и очень огорчилась. Дело было перед экзаменами, и Люция решила о двойке обязательно рассказать матеря. С этой мыслью она пошла домой.

Однако мама оказалась не одна, на диване сидела гостья.

 — Вот она и сама, моя отличница! — обрадовалась мама, подводя свою дочь к незнакомой женщине.

Мама, конечно, прекрасно знала, что Люция не отличница. Всем она, в том числе и гостье, говорила неправду. Люция покраснела от досады, но все же не рискнула подвести маму. Так она и не сумела сказать правду о двойке ни в тот день, ни в другое время».

При таком авторском замысле естественно ожидаешь, что образы взрослых будут играть важную роль в повести. К тому же, хотя повествование ведется от лица десятилетнего Мансура, но повесть совершенно очевидно рассчитана и на взрослого читателя, и понятно, что он ищет здесь ответа на вопрос о том, как воспитывать детей. Но авторский замысел по этой линии воплощается явно неполноценно. Многие образы детей, как мы уже говорили, колоритны и убедительны, образы же взрослых поражают напыщенностью и наивностью. Маленькие герои повести гораздо умнее и изобретательнее своих пап и мам. И в повести отчетливо ощущается презрение детей к неуклюжим и бесплодным воспитательским потугам взрослых. Мансур удивляется желанию мам рассадить на вечере девочек и мальчиков вперемежку, чтобы мальчики не дрались, и справедливо замечает: «Разве оттого, что один вечер посидишь рядом, не будешь потом драться? Мамы тоже иногда наивно рассуждают!» К сожалению, замечание Мансура справедливо не только по отношению к этому случаю.

Взрослые обитатели двора собрались, чтобы обсудить, как сделать своих детей «такими же хорошими, как в книгах». Дело, конечно, хорошее, однако из этого собрания ничего не получилось. Мамы и папы увлеклись воспоминаниями о своем детстве, и мы так и не узнаем, что же решили родители. Мансур, по поручению «большого оркестра», сидит на этом собрании под столом, чтобы разузнать намерения лагеря взрослых. Слушая высокопарные рассуждения одного из участников собрания о том, как много значит вовремя сказанное родительское слово, он шепотом ехидно замечает: «А сам бьешь Ахмадея!» Право, жаль, что это сказано шепотом. Такого рода замечания и Мансур и с ним вместе читатели повести могли бы сделать и другим папам и мамам.

Перелистывая страницы повести, мы выясняем, что собрание все-таки имело какие-то последствия: ребятам запретили кричать и свистеть во дворе, за этим строго следит дежурная мама; за плохие отметки заставляют детей отсиживать дома, изолируют их от друзей. Но эти наивные и несостоятельные приемы воспитания вызывают только досадливую улыбку.

Автор повести все время ставит своих взрослых героев в нелепое положение. Их «воспитательные мероприятия» проваливаются одно за другим. Провалился и «вечер дружбы», который они решили устроить по окончании учебного года. Идея эта, горячо одобренная взрослыми, не находит поддержки у тех, для кого мамы целый день пекли пирожки и беляши: девочки и мальчики, рассевшись в разных концах стола, с удовольствием поели всякие вкусные вещи и, не обменявшись буквально ни словом, разошлись.

А вот и другая, еще более показательная сценка, рисующая реальные взаимоотношения между родителями и детьми в «Большом оркестре».

Ахмадей, Яша и Мансур собрались в далекое путешествие — во Вьетнам. Но на вокзале их задержал находчивый милиционер, и вот «три красных мушкетера», как называют себя друзья, видят перед собой своих родителей. Как же ведут себя родители? Отец Ахмадея тут же, на вокзале, определяет свою линию поведения: «Я сам виноват, что вырастил такого сына. Ты, — сказал он, обращаясь к сыну, — понял свои права односторонне. Ты забыл, что каждый человек обязан не только брать, но и возвращать. Ты обязан семье, обществу, народу. Что же ты молчишь? Не хочешь отвечать? — начал сердиться папа Ахмадея. — Не понял доброго слова — получишь ремень…» Ну что ж, тут по крайней мере все ясно. Напыщенные слова не становятся лучше от приправки ремнем. А вот у Мансура положение сложней. Мансур любит свою мать, гордится тем, что она у него такая красивая, веселая, что все ее уважают. Правда, слушая ее разговоры с сыном, понимаешь, что и она далеко не блестящий воспитатель. Ее рассуждения звучат чересчур уж отвлеченно для десятилетнего слушателя, и вряд ли он ее как следует понимает. «Солнце нельзя разделить, — говорит она, например. — Птица — часть синего неба. В нашем доме нет одного хозяина, все мы хозяева. Дари людям все, что ты можешь: улыбку, труд, воздух и солнце». Звучит пышно, только вряд ли простая женщина, дворничиха, стала бы прибегать к таким высокопарным фразам.

Объясняясь с сыном после его неудачного побега, она тоже выражается очень пышно и туманно: «Когда ты болел, я целовала твои глаза, чтобы тебе было легче. Когда ты ошибался, я поправляла тебя. Но ты обманул меня. Это трудно простить… Подумай об этом, и пусть твое сердце подскажет тебе правильное решение. А теперь уйди, я хочу отдохнуть». Право же, трудно понять, чего хочет эта слишком искушенная в красноречии мама. И естественно, что незадачливые путешественники нашли единственное «правильное решение» — к следующей экспедиции готовиться основательнее.

Даже лучшие намерения взрослых персонажей повести реализуются в таких смешных и нелепых формах, что примером положительного опыта служить уж, конечно, не могут. Из повести А. Бикчентаева можно узнать, как не надо воспитывать детей, наглядно понять, как неправильные поступки взрослых преломляются в восприятии детей. Но что и как надо делать взрослым — этого в повести не найдешь ни в какой форме.

Нам могут возразить, что повествование в «Большом оркестре» ведется от лица десятилетнего мальчика. Да, конечно, это придает повести особую окраску, в известной степени суживает ее возможности. Но это ничуть не объясняет того несомненного факта, что рассказчик Мансур и его друзья видят со стороны взрослых только несправедливые придирки, нелепые и наивные поступки, что им фактически нечему учиться у взрослых, что они предоставлены самим себе.

Нам кажется, что это просчет не столько замысла, сколько выполнения. Нельзя предположить, что Бикчентаев написал эту повесть для того, чтобы высмеять взрослых и сказать им — и родителям, и учителям, и пионервожатым: «Не суйтесь к детям, ничего вы в их душе не понимаете!» В повести есть образы взрослых, окрашенные явно сочувственным авторским отношением: назовем хотя бы мать Мансура. Но вышли эти образы, как и все образы взрослых, нежизненными, напыщенными.

Эта неудача одной из существенных линий сильно снижает впечатление от интересно задуманной повести.

Еще одно замечание.

А. Бикчентаев сам переводил свое произведение на русский язык. Нужно отметить, что русская речь у Бикчентаева звучит большей частью естественно и живо. Встречаются и неправильности, шероховатости, которых, вероятно, избежал бы профессиональный переводчик. Однако хочется сказать о другом. Там, где писатель создает правдивый образ, проникает в его сущность, там и речь звучит живо, непринужденно и выразительно. Но как только правда жизни в поступках, психологии героев уступает место надуманности и схеме, их речь начинает звучать неестественно и фальшиво (таково, например, рассуждение Мансура о том, что он завидует сельским ребятам и девчатам, потому что они ближе к природе). Вообще хотя смышленый Мансур — один из самых привлекательных образов в произведении, речь его звучит порой очень не по-детски.

Повесть А. Бикчентаена интересна и свежа. Многие ее страницы заставляют задуматься, привлекают своей правдивостью и безыскусственностью. Но, кончив читать «Большой оркестр», испытываешь некоторое разочарование: остро поставленная проблема взаимоотношений между взрослыми и детьми разрабатывается в повести настолько запутанно и туманно, что это произведение наблюдательного и своеобразного писателя не воспринимается как законченное произведение искусства.

С. Полоцк
«Дружба народов», 1956, №9