4

Мне кажется, что кто-то царапает крышу нашей палатки. Это дождь, нудный, надоедливый.

На душе нехорошо оттого, что дождь запер нас всех в одну палатку, оттого, что день ото дня повторяется все одно и то же: Гани страдает от безответной любви, бригадир пишет бесконечное количество писем, которые сопровождает все тем же лаконичным обращением: «Почтальон, шире шаг!». Теперь у него большая радость: родилась дочь. Ее назвали Наилей,

Только Жиган выкинул неожиданный номер. Вот он лежит в полной парадной форме в постели. Одна рука его свисла. Во сне он громко разговаривает с самим собой. При этом зовет какую-то бубновую даму…

Что с ним? С утра он, как обычно, сходил на озеро за лилиями и отнес их нашей девчонке. К этому рыцарскому шагу мы уже привыли. Однако он очень странно повел себя после того, как сходил к ней. Он, объявивший себя до конца жизни трезвенником, вдруг вытащил из чемодана припрятанную бутылку водки и, налив целую кружку, выпил одним махом… Неужели Асия сказала ему что-то неподходящее? Что произошло между ними?

Только после того, как бригадир повернул Жигана лицом вниз, он перестал стонать и звать свою бубновую даму…

Дождь по-прежнему шуршит над моей головой. Он поливает всю степь, в том числе и наш вокзал, который все еще стоит без крыши. Нам пришлось строить временный навес, чтобы как-нибудь устроить нашу девчонку. Не поместишь же ее вместе с нами в палатку.

 — Слушай, — вдруг прошептал Гани над моим ухом, — пора принять соответствующие меры!

 — Ты это о чем?

 — Усатый морочит голову нашей девчонке. По-моему, пора ему указать от ворот поворот.

 — Ничего лучше не придумал?

 — Может, нам следует строго-настрого поговорить с ней?..

Я сам тоже подумывал об этом, но не мог придумать какой-нибудь удобный предлог чтобы пойти к ней.

 — В подобных делах третий лишний, — ответил я ему. — Положись на меня; у меня по этой части как-никак есть опыт.

Для храбрости я отпил из бутылки водки, что осталась от Жигана. Что будет, то и будет!

 — Она мне, должно быть, уже выстирала рубаху, как пообещала, — сказал я и, накинув на плечо кожанку, шагнул под дождь. Хотя и был навеселе, но все же не рискнул ворваться в тот уголок, где приютилась Асия. Сначала бросил взгляд в неостекленное окно автовокзала. И что же вижу: сидит себе девчонка на кирпичах, устроив из них нечто вроде стула и перебирает какие-то картонки, совсем крошечные, не больше спичечных коробочек. Вот те на! Нашла себе забаву!

 — Можно, что ли, к тебе? — сказал, приоткрывая навес.

 — Проходи.

 — Что за игрушки себе придумала? — спросил я, наблюдая за тем, как она рассматривает то одну, то вторую сторону картонок, и при этом что-то шепчет себе.

 — Вовсе это не какие-нибудь игрушки, — улыбнулась она, — а самоучитель. Как видишь, я изучаю английский язык. На одной стороне, посмотри, русское слово, а на обратной — английское. Так лучше запоминается.

 — Удивляюсь! — сказал я. — Не понимаю, зачем тебе, каменщице, вдруг понадобился иностранный язык? Мне так думается, что складывать камни можно и не зная, например, английского языка. Не так ли?… Можно тут у тебя посидеть?

 — Оборудуй себе стул и садись! Я живо смастерил себе сиденье.

 — Человек живет, как известно, не одним днем, — ответила она. — Я намерена нынче осенью поступить в институт. Так я мечтаю о первом сентября! По-моему, было бы просто ужасно, если бы человек не мечтал, не стремился стать лучшим, чем есть. В этой жизни нельзя жить одной единственной обязанностью своей…

 — Как тебя понять? — спросил я. 

 — У человека должно быть хотя бы три обязанности, — ответила Асия, — я об этом читала у одного знаменитого ученого.

 — Ты, я думаю, чуточку перехватила!

 — Вот я сама, как знаешь, работаю, теперь узнал, что я и учусь. Пока, однако, никак себе не могу найти третье занятие.

Меня позабавила ее горячность.

В эту минуту она показалась чуточку ребенком. Вон чего она захотела: жить за троих. «Ты, девчонка, выходи-ка себе замуж, — захотелось ей сказать. — Вот тебе и третья великая обязанность! Нечего тут особенного выискивать!» Я этих слов, однако, не произнес, сдержался, но улыбку спрятать не мог.

 — Ты не согласен со мной? — спросила она. — Вижу, нет.

Заупрямившись, я начал спорить с ней, конечно, высмеял ее мечту, обстоятельно объяснил ей, что один человек должен постоять только за одного себя. «Мы, — сказал я, — не мечтаем о журавлях, нам подавай синиц…» После чего стал опровергать ее доводы, один пункт за другим. Вспомнил и про то, что падает только тот, кто карабкается вверх, что хорошее дерево раньше других рубят…

Девчонка, даже не дослушав меня, расхохоталась.

 — Ты — стопроцентный старик! — сказала она. — Есть граница самоуспокоенности. Есть предел убогости. А по-моему, красота — в доброй мечте, за которую ты готов пойти в огонь и в воду! Счастье — в том трудном труде, через который идешь к своему идеалу! А насчет твоих пословиц скажу вот что: они не самые мудрые! Нельзя выходить на большую дорогу, вооружившись усыпляющими поговорками… Есть другие!

 — Значит, — сказал я ей, — тебе не нравлюсь? Она взглянула на меня с недоумением.

 — Ты какой-то консервированный, — сказала она — Был бы чуточку другим, тогда, конечно, можно было надеяться на то, что полюбит любая девушка.

 — Даже и ты? — спросил я А про себя сказал: вот с этого, наверное, и следовало начать разговор, а не философствовать без толку!

 — Как тебе сказать, чуточку одержимых мы любим, — улыбнулась она. — Ты не такой уж пропащий человек, чтобы вовсе от тебя отказаться.

Эта мысль мне здорово понравилась. Вот теперь я, кажется, попал в самую точку! После того, как мило поговорил с ней, можно ее и поцеловать. На что — на что, а на это у меня сноровка есть и опыта, как полагаю, более чем достаточно.

 — Ты что! — вскочила она и ловко залепила мне такую пощечину, какую я до сих пор ни от кого не получал

Я отступил на шаг и примирительным тоном сказал:

 — Ты рукам волю не давай, понятно? Чего они у тебя размахались без всякой причины?

В ответ она сказала:

 — Убирайся вон! Протрезвишься, вот тогда я с тобой еще поговорю.

Как вернулся в палатку, не помню. Потом, немного позже, Гани говорил: «Точь-в-точь повторил номер Жигана, — в грязных ботинках забрался на постель…»

А, очнувшись, я сказал себе только одно: «Хорош, свинья!» Я не боялся, что она поднимет скандал. Это — полбеды! Вот обидится — тогда, пиши, все пропало!

Однако я себя успокоил тем, что, мол, после того, как достроим автовокзал здесь, на этом восемьдесят третьем километре, нам еще предстоит работать на восемьсот девятнадцатом километре. Время есть объясниться и оправдаться перед ней.

Вот наступил последний день. Назавтра ждем появления государственной комиссии, которая должна принять у нас автовокзал. Как обычно, мы устраняем мелкие недоделки, забиваем последний гвоздь, наводим лоск.

Ребята, например, по второму разу проходят кистью по крыше. Асия моет полы, протирает и скребет. А я прилаживаю к дверям и окнам крючки и замки, у каждого своя работа.

Вдруг слышу: затормозил автобус. Глянул в окно — знакомый усач выходит из машины. Чего ему от нас надо? Вот какой непонятливый! Гани прав — надо отучить его, пока не поздно.

Я рванулся к нему. Без лишних слов схватил спешившего усача и оторвал от земли. Но тут же почувствовал, что кто-то меня толкает локтем. Обернулся — Асия. Я, естественно, не хотел драться, я только слегка предупреждал непрошенного гостя.

 — Перестань!

Увидев ее пушистые брови, сведенные над красивыми рассерженными глазами, я осторожненько поставил шофера на землю.

Она шагнула к нему, а во мне колыхнулась завистливая ярость. Она уплывала от меня, как облака, далекая и неосязаемая. И сама она была точно вырезанная из облаков: чистая, белая, изящная.

Тем временем шофер успел сунуть ей листочек бумажки. Она глянула на этот листок и как бросит мокрую тряпку на землю. Вся степь ответила легким шлепком.

 — Уезжаю! — воскликнула она. И, обернувшись ко мне, взволнованная, добавила: — До свидания! После чего, отступив на три шага назад, она глянула на крышу:

 — Товарищ бригадир, и ты, Жиган, и ты, Гани, прощайте!

Что это значит? Куда уезжает? Зачем уезжает? Ребята, естественно, сбежали вниз.

 — Глупости говоришь, — сказал наш бригадир. — Бригада государственная, она тебе не шарашкина контора! Есть порядок, есть дисциплина. Если каждый будет приезжать и уезжать когда ему вздумается, то…

Тут Асия перебила его.

 — Я ведь не самолично, — сказала она. — Есть приказ! А потом я была у вас временная.

Она зачастила, точно боясь, что мы начнем ее отговаривать или переубеждать. Видя, что мы все молчим, она быстренько вынесла свой зеленый чемодан. Значит, дело тут не в приказе, в конце концов, его можно было и отменить; дело в ней самой! Мы не понравились ей, и она не знала, как от нас убежать.

И тут неожиданно для всех вперед выступил Жиган.

 — Ты, бубновая дама, что наделала! — сказал он. Асия растерялась. Она хотела что-то сказать, но промолчала… Вдруг, заторопившись, протянула руку бригадиру, Ганию, Жигану. А потом, молча сунув свою руку в мою лапу, вскочила в машину.

Наверное, от растерянности или еще от чего мы проводили ее без единого слова. И тут слышу над самым ухом жесткие слова:

 — А ну, хватит!.. Это сказал бригадир.

Машина убегает. Она становится все меньше. Во мне бурлит давнишняя боль, знакомая и незнакомая.

Три недели мы строили этот автовокзал, как и предыдущий как будто ничего особенного и не произошло: тот же срок, тот же материал, и проект тот же, и смета та же… Но все же за эти дни что-то изменилось, что-то очень важное появилось в моей жизни. Вдруг мне показалось, что не девчонка, а сама жизнь, красивая, вдохновенная, яростная, буйная, убегает от меня, а я остаюсь…

Глянул вдаль — автобус растаял за горизонтом. Только тут я вспомнил, что все еще стою на обочине дороги… А ребята уже успели забраться на крышу и молча, сосредоточенно и торопливо красили крышу автовокзала в темно-зеленый цвет. В цвет бесконечной дали.