Бакенщики не плачут

У других отцы как отцы, одним словом, им здорово повезло. А вот мне не повезло…

Чуть свет отец начинает тормошить меня и говорит только одно слово:

 — Пора!

Почему бы ему хоть разок не сказать: «Какой ты у меня лежебока!» или «Ну, что же, малыш, пора, все петухи поднялись…»

Отец произносит всего одно слово, и даже никогда его не повторяет.

Я еще не успел продрать глаза, а он уже торопит:

 — Лицо сполоснешь в лодке.

На этом суровом берегу, мы живем с ним вдвоем. Женщин нет. Мать бросила нас. Если бы она жила с нами, то я тоже, быть может, выспался бы когда-нибудь. Но ее нет. «И никогда, — заявляет отец, — не будет».

Мне, однако, совсем некогда предаваться бесплодным мечтаниям.

 — За весла! — напоминает отец.

Он у меня — бакенщик. Всем бакенщикам бакенщик. Если бы это было не так, то ему ни за что не доверили бы самый ответственный участок на всей нашей реке. Тут она делает крутой поворот, и на самом изгибе ее — скалистый мыс. В старое время, как говорит отец, перед скалистым мысом капитаны молились, полагаясь на бога. Сейчас капитаны полагаются на себя… и во многом на нас.

Поэтому всю ночь, от заката до самой зари, на нашем участке горят бакены. Их у нас шесть: три красных и три белых. Капитаны и плотогоны должны стараться проплывать точно между ними: малейшая ошибка им грозит гибелью.

Вот на заре мы тем и заняты, что тушим фонари. Я гребу, а отец тушит. Заодно мы доливаем и керосину, чтобы вечером нам было меньше хлопот. Так поступает каждый опытный бакенщик.

Течение быстрое, поэтому я напрягаю все свои силы, чтобы нас не снесло. Но это мне едва-едва удается, — такая лодка у нас непослушная… Как бы тяжело мне ни было, отец никогда меня не сменяет.

 — Пока я жив, — говорит он, — научу трудиться. Никто это не сделает лучше, чем я.

Рыбачим мы тоже вдвоем. Осенью нет отбоя от щук. После завтрака возимся на земле, — есть у нас крошечный огород. Если стоит ясная погода, приводим в порядок инвентарь, а то и красим… За лодками — у нас их две — особый уход. Нынче большой расход на смолу.

За работой незаметно проходит день. Чуть не забыл сказать: ведь мытье посуды тоже на моих плечах.

Перед завтраком — вечерний объезд. Всю ночь ярко должны гореть наши бакены. В эту пору особенно оживленно на реке: пароходы ходят за новым урожаем, один за другим проплывают плоты. Пусть им всем сопутствует удача!

Сегодня папа собрался на пристань, за получкой. Это случается с ним один раз в месяц.

 — Вернусь после обеда… Заодно загляну в лавку, — предупредил он, сев в лодку.

Я просиял: каждый раз он покупает новую книгу. Лучшего подарка мне не надо!

 — Поезжай, — ответил одним словом, а в душе добавил: — «Счастливого тебе пути, отец!»

Мне не привыкать оставаться одному. Если даже какой-нибудь плот случайно собьет бакен, то ничего не стоит поставить его заново. Для бакенщика это плевое дело.

Но перед самым обедом внезапно поднялся ветер. Его принесло с севера. Вскоре по всему небу заметались крупные молнии, точно не зная, куда им деваться. Затем грянул гром.

Сердитые волны белой пеной заползали на прибрежный песок. Давным-давно не было такой бури!

Она-то и загнала меня в дом. Мне страшно, но я все же остался стоять возле окна. Только бы ничего не случилось с моими бакенами, только бы не было аварии…

Мне страшно, но я все стою возле окна и чищу картошку: буря — бурей, а ужинать все равно придется.

Издавая длинные и глухие гудки, мимо проплыл пароход. Я признал его сразу — «Мажит Гафури». Он гудит, как наш кирпичный завод.

Вдруг над самым пароходом лопнула молния. Но каким-то чудом он остался цел, а загорелся огромный дуб, стоящий на противоположном берегу. А это уже бакенщика не касается.

 — Счастливого пути тебе, «Мажит»!

Перед сумерками показался еще один пароход. Белый призрак и больше ничего. И гудок какой-то невнятный. Я с огромным напряжением слежу — чуть не порезал себе руку ножом — за тем, как судно следует между бакенами. Я чуть не плачу от радости. «Спасибо, капитан, — шепчу я. — Спасибо, что не ударился о каменный мыс и не сбил моих бакенов».

Как-то незаметно наступили сумерки. Настоящие, помимо черных туч. А отца все не было, он, наверное, задерживался в пути. Неужели мне самому придется плыть к бакенам? Страшно! Но ведь больше некому зажигать фонари! Совершенно некому.

 — Ну, что же, — говорю я себе, — пора на вахту! Возле двери задерживаюсь самую малость, ровным счетом столько, сколько надо, чтобы за собой плотно ее прикрыть.

Дождь льет почем зря. Сердитая река такая неприветливая! Она как чужая… Но самое страшное — молнии, им нет никакой веры. Ни за что не узнаешь, куда они метят.

Шагаю к реке медленно, не торопясь. Так бы сделал и мой отец.

Только вот лодка никак не хочет меня слушаться. Я сталкиваю ее в воду, а она лезет обратно. «Не суетись, — уговариваю я ее. — Чего суетишься? Ведь не каждая молния бьет прямо по цели…»

Не успел я сделать несколько взмахов веслами, как грянул гром. Я даже зажмурился. Мне показалось, что все горы, которые стоят вокруг, упали на реку, на лодку и на меня. Но когда я открыл глаза, то сказал самому себе: «Если бы меня воспитывала женщина, то, будьте уверены, тут не обошлось бы без слез. А отец этому не учил».

Теперь моя лодка медленно, но упорно приближалась к первому бакену. Вот и второй. Третий — почти на том самом берегу.

На четвертый бакен я потратил целый коробок спичек. Только-только успел зажечь пятый, как внезапно большая волна ударила по лодке, и я, потеряв равновесие, упал в пучину. Только и успел подумать: «Кто же теперь зажжет шестой? Самый нижний?..»

Когда я очнулся, то вижу надо мной стоит отец. Увидев, что я открыл глаза, он неожиданно нагнулся и поцеловал меня в лоб.

Мне не понравилась его слабость. Но я простил его. Быть может, иногда вместо спасибо можно и поцеловать… В десять лет один раз.